Вторник, 18.12.2018, 16:44
М и р    В а м !
Главная Регистрация Вход
Приветствую Вас, Гость · RSS
Меню сайта
Категории раздела
Журнал "Православный Христианин" [29]
Поиск
 Каталог статей
Главная » Статьи » Издания Псковской миссии » Журнал "Православный Христианин"

№ 1/2 (18/19). Январь-февраль 1944 г. 3-й год изд.

 
 
Преподобный Серафим Саровский
 
В Византии после появления, так называемых, ареопагитских писаний (конец 6-го века) медленно, но с возростающей силой, развивается мистическое богословие. К 10-му веку оно представлено Симеоном Новым Богословом, в 14-ом веке его поднимает на небывалую высоту в своей религиозной метафизике Света, Тишины и Радости Григорий Палама, Митрополит Фессалонитский, и с этого времени оно становится известным и чтимым на всем Востоке: с ним считается и схоластический Запад, наименовав его «Исихазмом». «Исихия» — молчание, тишина, внутренняя радость, духовная, молитвенная сосредоточенность, внутреннее созерцание, приводящее к созерцанию божественного мира, соприкосновению с ним, как реальностью — была канонизирована церковью, посвятившею Григорию Паламе вторую неделю Великого Поста.
 
Можно думать, что это реалистическое богословское течение через Афон и славянские земли проникло к нам в Россию. Уже с начала 14-го века на Руси начинается тяга к пустынническому, скитскому подвижничеству, которое неизбежно связано с созерцательной молитвой и внутренними подвигами. Преп.Сергий принимал у себя греческого Епископа и получал грамоты от Константинопольского Патриарха; одним из его учеников был Сергий Нуромский, пришлец с Афонской горы, другого его ученика Афанасия, Серпуховского Игумена, есть основание отождествлять с Афанасием Русином, который списал на Афоне в 1431 году «Под крилием св.Григория Паламы» сборник житий для Троицы - Сергия. Тогда же были списаны и сочинения св.Симеона Нового Богослова. Все это делает понятным характер благочестия и видений Света св.Сергия Радонежского, оказавшего большое влияние на раз­витие последующего русского монашества.
 
Сейчас же после смерти Преподобного, начинается расслоение двух типов монастырей: киновийных (общежительных) и скитских (пустынножительских), которые резко различаются между собою по характеру своей благочестивой жизни, по отношению к вопросу о монастырской собственности и по отношению к великокняжеской, а в последствии царской власти. Одни подвижники уходили к северу от Москвы, в Заволжье, пробиваясь в непроходимые леса и болота, ища уединения и внутреннего делания. Они не­охотно принимали учеников, старались уклоняться от управления возникавшими около них монастырями, требовали нестяжательности и были далеки от политики, хотя, не сознавая этого, самым своим обликом, своими трудами и благочестием возникших око­ло них монастырей способствовали проникновению русской культуры далеко на север, до Соловецких островов, до Ледовитого океана. Они были проповедниками любви и кротости, противились жестоким мерам борьбы с еретиками и раскольниками.
 
Совершенно другой облик носили учени­ки преподобного Сергия, образовавшие южный поток Троицкой Лавры, давший на­чало монастырям в Московской области. Ученики Преп.Сергия, основатели этих монастырей, ставили своей задачей осуществить идеал совершенного общежития. Строгость монастырской дисциплины, суровый аске­тизм, заботы о росте монастырских богатств, как источника для питания нищих и для ши­рокой помощи населению в голодные го­ды и, наконец, перерастеиие этой социаль­ной работы монастыря в националаьное слу­жение зарождающемуся Московскому цар­ству, характеризуют это течение монашества. Иосиф Волоколамский (1439—1515), один из наиболее ярких представителей этого южного потока учеников преп.Сергия, на­ложил отпечаток на весь стиль Московской религиозности и Московского царства. Его склонность к строгой дисциплине нашла удо­влетворение в идее самодержавия. На соборе 1503 г. он решительно отстаивал против «заволжан» неприкосновенность монастырского землевладения; в последние годы Ивана III-го он лично склонил добродушного царя к кру­тым и жестоким мерам по отношению к еретикам. Уставное благочестие и «обрядо­вое исповедничество» монастырей этого типа было прямым путем к старообрядчеству.
 
Так образовались в Росси два монашеских течения: заволжцев—пустынников и иоси­флян—киновийцев. Этот раскол не случаен, он глубоко заложен в природе русского на­рода. Он же стал источником трагедии рус­ской церкви. С начала 16-го века эти тече­ния резко столкнулись между собою. Близ­кие к царской власти иосифляне начали же­стокое преследование заволжцев сначала на почве борьбы по вопросу о монастырских владениях, а в 50-ых годах того же столетия — из-за еретиков: заволжцы, противники на­силий над еретиками, давали убежище в сво­их монастырях всем гонимым и на этой почве были обвинены иосифлянами в еретичестве. Их скиты разгонялись, скитские монахи за­точались в тюрьмы. Это был настоящий раз­гром целого духовного направления, надолго заглохшего после этого. Восторжествовали иосифляне, давшие свое направление последующей русской церковной жизни. Легкость их победы объясняется созвучием их напра­вления всей тогдашней политике Москвы с ее суровой дисциплиной, напряжением и за­крепощением всех общественных сил, с одной стороны, и кажущейся антигосударственно­стью заволжцев, — с другой. Заволжане укло­нялись от близости к правительственным кру­гам. И они выходили из далеких скитов и пустынь на общественное служение, но шли не в Москву и не в княжеские дворцы, а по­добно Геннадию (ум. 1565 г.), строителю Костромского и Любимоградского монасты­рей, любили беседовать с крестьянами в по­лях и ночевали в их избах, не переставая по­учать нх. Заволжане создали ту невидимую святую Русь, которая внутренне, в христиан­ской любви, в исканьи Божьей правды, святого града Китежа, спаяла все разнообраз­ное население тогдашней России и заложила начало высочайшей русской культуры с ее изумительной архитектурой, с радосто - ликующей иконною живописью Новгорода и ран­ней Москвы 15-го века. Они создали душу того зарождавшегося русского государства, над созданием тела которого сурово труди­лись московские князья и цари, поддерживае­мые иосифлянами. Разгром этого течения на­долго приостановил развитие глубоко скры­той души русского народа и положил начало последующей его трагедии: антицерковная деятельность Петра Первого, жестокое гоне­ние на монастыри и монашество императри­цы Анны Иоаиновны, заключавшей в тюрь­мы, ссылавшей на далекий север и казнив­шей духовенство; закрытие по указу 1764 г. императрицей Екатериной Второй 4/5 всех русских монастырей; темная и тяжелая доля русской церкви первой половины 19-го века, сломившая почти окончательно волю цер­ковной администрации.
 
Но святая Русь не умерла; она скрылась от всех этих беззаконий на дно народной души, как град Китеж — на дно озера Светлояра. Звон колоколов утонувшего города время от времени улавливается жадно прислушива­ющимися подойниками, и Святая Русь время от времени вдруг начинала сиять в отдельных светочах из народа, напоминая ему о себе и призывая к себе.
 
Таким светочем из рода невидимой Свя­той Руси был преп.Серафим Саровский. Он — питомец заволжцев, ученик Симеона Ново­го Богослова, св.Григория Паламы, преп.Сергия Радонежского, преп.Нила Соргского и всего того течения христианского подвиж­ничества и реалистического богословия, для которого Бог и святые, лучи Его света, ре­ально присутствуют в мире и могут быть ощутимы, для которого смысл жизни чело­века и истории всего человечества — «стяжание Духа Святого». Преподобный Серафим, в миру Прохор, родился 19-го июня 1759 г. в городе Курске, в купеческой семье Мошниных. Жизнь его родителей прошла под знаком храмостроения. Отец его умер, не закончив постройку в Курске Казанско-Богородицкого Собора, когда Прохору исполнилось только три го­да. Его мать с двумя детьми на руках (Про­хор и его старший брат Алексей), закончила работу своего мужа. С 10-ти лет Прохор на­чал обучаться грамоте. Ученье давалось маль­чику легко и быстро, его недюжинные спо­собности проявились очень рано. Параллель­но с ними также быстро шло и его внутреннее моральное возрастание. Маленьким маль­чиком, во время своей болезни, он видел во сне Пресвятую Деву, обещавшую ему выздо­ровление. Находясь в миру, он уже в эти годы не был мирским. На 18-ом году он ре­шил вступить на путь иночества. Мать сочув­ствовала ему в его благочестивом намерении и отпустила, благословив тем самым медным Распятием, которое он носил всю свою жизнь поверх одежды на груди. 20-го нояб­ря 1779 г., вечером, накануне прездника Вве­дения во храм Пресвятой Богородицы, он вступил в Саровскую обитель, на реке Сарове; среди дремучего соснового бора, в Темниковском уезде, б.Тамбовской губ. Обитель как бы скрыта бором от мирской суеты. Верую­щая Русь называет ее Саровской пустынью.
 
19-ти лет Прохор стал послушником и проходил послушание в хлебне, просфорне и столярне. Одаренность его сказалась и здесь, особенно в столярном искусстве. Его долго называли «Прохором-столяром». Усер­дный в работе, он особенно выделялся своим молитвенным рвением и углублением в свя­щенные книги и святоотеческую литературу. Его чтение было необычайное. Оно было молитвенным внедрением в читаемое. Он чи­тал, стоя перед образом, медленно, стараясь проникнуть в глубину смысла каждого сло­ва и фразы. Не даром впоследствии каждая мысль его беседы не только была рождена евангельским и святоотеческим духом, но и была обвита, как растение плющем, цитатами из святых и священных книг. Тогда же, ис­просив благословение у своего старца-ру­ководителя, он стал удаляться в лес для совершения молитвенного правила святого Пахомия Великого. Его пустынножительство началось, таким образом, с ранней юности, в период послушничества.
 
В 1780 г. он заболел тяжелым недугом, му­чившим его около трех лет. Отклонив пред­ложение пригласить врача, он просил толь­ко молитв о себе. В начале 1783-го гола ему явилась Пресвятая Дева, сказавшая сопро­вождавшему Ее ап.Иоанну: «Этот — нашего рода». Коснувшись рукою его головы, а жез­лом бока, она исцелила больного. В августе 1786 г. Прохор, инок в послушании, получил и видимые знаки «равноангельского чина» с с наречением ему имени Серафима, что зна­чит — пламенный, зажигающий, а по толкованию Дионисия Ареопагита — согрева­ющий. Это имя стало символом всей его внутренней жизни и всего его отношения к окружающим. Зимою того же года 27-летний инок-подвижник был рукоположен в иеро­диаконы. С этого времени началось его не­прерывное молитвенное горение. Он уходил из храма только для короткого ночного от­дыха. «Воссия в тебе, новый Боговидец, Мои­сею подобный, Серафиме Блаженне: непорочно бо служение Алтарю Господню совер­шая, сподобился еси зрети Христа, со бес­плотными силами грядуща». Это ослепительное и сладостное видение, так захватив­шее молодого иеродиакона, что он долго не мог притти в себя и говорить, имело место в том же 1786 г. во время литургии в Страст­ной Четверг.
 
2-го сентября 1793 г. преп.Серафим прибыл в Тамбов, где, 34-х лет, был рукоположен в иеромонаха. Год продолжалось его служение в этом сане при монастыре. После смерти Пахомия, его руководителя, произведшей на преп.Серафима сильное впечатление, он удалился для пустынножительства в дрему­чий, вековой сосновый бор, который давно уже влек его к уединению, углублению в самого себя, к ничем не прерываемой и не развлекаемой службе Богу. Он поселился в 5-ти верстах от Саровской обители, в лесной глу­ши, где была построена небольшая келья-хижина, так называемая «Дальняя Пустынька». В 1827 г. ему была построена маленькая келья без окон в двух верстах от обители, так называемая «Ближняя Пустынька». Вбли­зи последней находится источник, который преподобный сам очищал и обкладывал кам­нями и который называется теперь «Серафимовым». Различные места кругом его кельи были названы им именами городов и мест святой земли: Иерусалим, Назарет, Вифлеем, Фавор, Голгофа и т.д. Молясь здесь, он вспо­минал соответствующие события из жизни нашего Спасителя. Далекая по расстоянию святая земля делалась близкой по духу, освя­щая своим внепространственным и вневре­менным бытием чащу дремучего северного леса. Он жил в лесу трудами рук своих, рабо­тая на маленьком огороде возле кельи, пре­кратив вскоре после переселения в пустыньку, брать хлеб из обители. В его кельи не было никакой мебели, кроме стола, обрубка дерева для сидения, и мешков с песком и ка­меньями, служивших постелью для кратко­временного отдыха святого. На столе стояла икона «Умиления Божией Матери», «Радость радостей», как называл ее Преподобный, с одною горевшей перед нею лампадкой. Около печки лежала одна и та же вязанка дров, так как печка никогда не топилась.
 
Период пустынножительства был тяже­лым подвигом для святого. Одиночество в безлюдной лесной трущобе, ночной страх в длинные осенние и зимние ночи вызывали в нем думы сомнений, чувство Богооставленности, с которыми он напряженно боролся. Он никогда никому не говорил об этих боре­ниях с диаволом. Он никогда не останавли­вался на темном, всегда пробиваясь к свету и радости. Здесь он принял на себя столпнический подвиг, молясь в течение тысячи дней на коленях, с поднятыми к небу руками, днем на камне близ Пустыньки, а ночью — на дру­гом, в самой гуще леса. Здесь Преподобный перенес и тяжелое мученичество: он подвер­гся нападению двух злодеев во время своей работы в лесу. В ответ на требование денег и угрозы он опустил топор на землю, сло­жил крестообразно руки на груди и сказал: «я ни от кого не беру денег. Делайте, что вам нужно». Началась расправа; его били по голове обухом его же топора; связали и били лежащего ногами, поленом, затем оста­вили окровавленного в безсознательном со­стоянии и перерыли все в его кельи в поисках денег. Это было 12-го сентября 1804 года на сорок шестом году жизни Преподобного. Очнувшись перед рассветом, помолившись за злодеев, он с трудом развязал веревки и едва добрался до обители. Пригашенный врач признал его ранения смертельными. После недели жестоких физических страданий его снова посетила Божия Матерь в сопровож­дении апостолов Петра и Иоанна и с теми же словами: «этот — нашего рода». После видения он быстро выздоровел, а через пять месяцев снова вернулся в свою Пустыньку. Знаком этого мученичества навсегда оста­лась сгорбленность и сутулость Преподобно­го.
 
В 1810 году 8 мая по приказу Преосвящен­ного он перешел в обитель, где ему была отведена келья, и с 9-го мая затворился в ней, продолжая последний свой подвиг молчальничества, начатый еще в Пустыньке. Так продолжалось до 25-го ноября 1825 года, когда по особому повелению снова явившей­ся Божией Матери, он окончательно прекра­тил свой затвор, продолжавшийся пятнадцать лет и стал принимать всех приходивших к нему за помощью и советом. С этого вре­мени началось его старчество, как проявле­ние его деятельной любви к ближним. Любовь к Богу и любовь к ближнему, по слову Спа­сителя, неразрывно связаны между собою. Кто совершил длительный подвижнический и мученический путь, чтобы принять в себя божественную любовь, тот должен излить переполнявшую его любовь на все окружающее. Весь пройденный путь был подгото­влением к этой любви. Просветленная природа Преподобного утончила и углубила его чув­ства. Его взор и слух не скользили по повер­хности явлений, а углубляясь, воспринимали в них дух - лагосы вещей и человеческих личностей и сообщили ему изумительный дар прозорливости. Долголетнее самоуглубление в напряженном молчании раскрыло ему тайну роста душевных переживаний и научило предвидеть пути их развития, сообщив ему пророческий дар. Его воля, укрепленная бо­жественною благодатью, дала ему власть над животным миром и над физиологической стороною человеческой природы. Медведь, оставаясь диким, добровольно приходил к хи­жине Преподобного и повиновался его ука­заниям. Болезненные процессы в человечес­ком теле по молитве святого исчезали, про­являя его чудотворную исцеляющую силу. Просветленный, он стал источником излива­ющейся из него божественной благодати.
 
Он всегда был сияющим и радостным. Его любовь обильно изливалась на всех и все окру­жающее, а его смирение, как результат этой любви, не знало границ. Его любимым и постоянным обращением к приходящим было - «радость моя», а себя он называл «убогий Серафим». Своим посетителям он кланялся в землю, целовал им руки, приветствовал их - «Христос воскресе». Каждого приходяще­го старался обрадовать и одарить то прос­форой, то вином с водой, то кусочками сухарика. «Веселость — не грех, матушка», гово­рил он одной послушнице Дивеевского мо­настыря; «она отгоняет усталость, а от уста­лости, ведь, уныние бывает, а хуже его — нет: оно все приводит с собою. Вот и я, как поступил в монастырь-то, на клиросе тоже бывал, и такой веселый бывал, радость моя, бывало, как ни приду на клирос-то, братья устанут, а я и веселю их, они и усталости не чувствуют. Ведь дурное что говорить ли, делать ли — не хорошо, и в храме Божием не подобает, а сказать слово ласковое, при­ветливое, да веселое, чтобы у всех перед ли­цом Господа дух всегда весел, а не уныл был, — вовсе не грешно, радость моя». Не напрасно назван он «земным Ангелом и небесным человеком». Лицо его всегда было просветленное, радостное; от него исходило сияние. Всегда поверх бедного одеяния он носил белый балахон, подпоясанный белым, чистым полотенцем. Его сгорбленная спина как бы скрывала под одеждой ангельские крылья. Пасхальная радость Преподобного — это радость «Победы, победившей мир», вечная радость — вечной жизни. Советуя некоторым обратить внимание на двенадцатый член Символа Веры, он устремлял внимание всех к последнему свершению чаяния сердца смертных. «Воскресение мертвых» и «жизнь будущего века» через Воскресение Христа, через Его Пасху дано нам вкушать еще здесь, на земле. Отсюда и постоянное приветствие святого: «Христос Воскресе». В этом — смысл его учения о «стяжании Святого Духа», ибо Дух Святой, по учению Симеона Нового Богослова, есть мертвых воскресение. Умершие не умерли в повседневном смысле этого слова, но перешли в иной мир, — иной, но слитый с нашим. Между ними и нами возможно, и не только возможно, но и постоянно имеет место общение.
«Когда меня не станет», говорил Преподобный послушницам Дивеевского монастыря, «вы ко мне на гробик приходите. Придите, да все горе с собою принесите на мой гробик! Припав к земле, как к живому все и расскажите, и услышу я вас, вся скорбь ваша отлетит и пройдет! Как вы с живым говорили, так и тут! Для вас я живой, есть и буду во веки».
В пятнадцати верстах от Саровской оби­тели исключительно стараниями Преподоб­ного возникла община, превратившаяся впо­следствии в женский Дивеевский монастырь. Ее возникновение и рост без всякой помощи от правительства есть чудо, родившееся из глубокой веры Преподобного в важность начатого им дела и беспредельной веры в него самого первых послушниц Общины. «Мои сироты» называл их Преподобный и отечески заботился о них: снабжал общину свечами, вином, просфорами, планировал единственную в России «женскую Лавру», Небесной Игуменией которой обещела быть сама Пресвятая Дева.
 
Наступило 1-ое января 1833 года — ка­нун кончины Святого. Отстояв раннюю Ли­тургию в больничной церкви и причастившись Святых Тайн, Преподобный удалился в свою келью, откуда до глубокой ночи до­носились Пасхальные песни. Рано утром 2-го января обеспокоенные дымом, пробивавшимся из кельи Святого Серафима, монахи сорвали дверь с крючка и увидели Преподоб­ного стоящим на коленях перед иконой Божией Матери «Умиления», с крестообразно сложенными руками и закрытыми глазами, с молитвенным выражением лица. Преподоб­ный «преставился», перешел в вечность.
 
Вся жизнь Святого была горением любви к Богу и людям, непрерывным «стяжанием Духа Святого». «Господь ищет сердце, преисполненное любви к Богу и ближнему — вот престол, на котором Он любит восседать и на котором Он является в полноте Своей пренебесной славы. Сыне, даждь Ми сердце твое, а все прочее Я Сам приложу тебе, ибо в сердце человеческом - царствие Божие» (из бесед с Мотовиловым). Для Преподобного так характерно: «Сыне, даждь Ми сердце твое, а все прочее Я Сам приложу тебе». Два раза ему предлагали пост настоятеля монастыря, но он решительно отклонил эти пред­ложения. Внешнее устроение жизни его не привлекало; он весь ушел в таинственную глубину своего сердца, где оно соприкасалось с глубиной Божества и откуда начинается мост к сердцу ближних. И в других он старался прежде всего пробудить внимание к «потаенному сердца человеку» (1 Петр. 3, 4). «Праздник разумной души, говорил святой Серафим, когда человек погружает ум внутрь себя и имеет делание в сердце своем. Тогда благодать Божия приосеняет его, и он бывает в мирном устроении». Прежде всего нужно «мирное устроение», а все остальное приложится; прежде всего нужно устроить внутреннего человека, возжечь свет Христов в глубине своего я, а этот Свет пробьется оттуда сквозь тьму нашей повседневной жизни и осветит и эту последнюю. Такой уход в себя не есть бегство от жизни. Преподобный Серафим болел за Русь, за ее настоящее и будущее. Он строил ту невидимую, святую Русь, которая была источником великой русской культуры и которая образовала душу великого русского государства. Море русских людей, обступавших Преподобного при жизни и его гробницу по смерти, уносили отсюда свет, тишину и радость. Огонь возжигался в их душе, и они разносили его по всей России. Не угас этот огонь в 16-ом веке, после разгрома скитского монашества, не угаснет он и теперь среди тьмы, поглотившей Россию. Иногда кажется, что он потух и на место его пробудился «зверь в человеке». Но мы верим словам Евангелия, что «Свет и во тьме светит и тьма его не объяст». За потуханием последует вспышка всеозаряющим пламенем. Ручательством этой веры являются такие светочи, как Преподобный Серафим Саровский. Народ, породивший из себя такого святого, народ, льнущий к нему, как родному идеалу, не погрузился и не может погрузиться в зверинную тьму. Он пал, но он встанет, и Свет Христов, временно померкший в его душе, вспыхнет ярким светом, подобно свету его сына Серафима Саровского.
19-го июня 1903 года состоялось торжественное открытие мощей св.Серафима Саровского, почитавшихся верующей Русью с самого дня его смерти.


Категория: Журнал "Православный Христианин" | Добавил: Феодоровна (24.10.2010)
Просмотров: 981 | Теги: 1944 г., № 1/2 (18/19), январь-февраль, Православный Христианин, журнал
Copyright MyCorp © 2018
При использовании любых материалов сайта «Мир Вам!» или при воспроизведении их в интернете обязательно размещение интерактивной ссылки на сайт:
 
Сегодня сайт
Форма входа